18+
Все новости

У микрофона Александр Галич

У микрофона Александр Галич

3а три с небольшим года работы на радио «Свобода» Александр Галич выступил у микрофона более ста пятидесяти раз. Радиоархив поэта составляет более 1000 страниц машинописного текста. Следует отметить, что Александр Галич тексты своих выступлений не писал. Он обладал даром импровизатора, и тексты, предлагаемые вам в этом сборнике, - это плод устного творчества поэта, запись с магнитофонных лент».
Из сборника "У микрофона Александр Галич…".
Радио "Свободная Европа". Радио "Свобода"
Эрмитаж, 1990.


СПЕЦИАЛЬНАЯ НОВОГОДНЯЯ ПРОГРАММА
Здравствуйте, дорогие друзья! Поздравляю вас с наступающим Новым годом!
Скоро, очень скоро, тридцать первого числа, в десять часов, в двадцать два часа по среднеевропейскому времени, я подниму бокал за ваше здоровье, за ваше счастье, за то, чтоб вы тоже помнили меня так, как помню вас я, не забывая ни на один день, ни на один час!
В эти дни у меня свой особенный, личный юбилей. Дело в том, что в эту рождественскую пору, три года тому назад, я был исключен из Союза советских писателей. Исключение это происходило во время праздничного предновогоднего базара в Доме литераторов, а на втором этаже, в знаменитом Дубовом зале, или, как его еще по старинке называют, — в Дубовой ложе, происходило заседание секретариата, на котором я был исключен. Так начался мой путь в изгнание.
Здесь ухе, в аудитории друзей, мне задан вопрос о том, как все это было, и я рассказал им. Я хотел бы, чтобы вы послушали этот мой рассказ.

Это было очень интересно. Меня вызвали неожиданно, было это, в общем, довольно любопытно, потому что это было все обставлено, как в детективных романах. Меня вызвали неожиданно в Союз писателей, к такому секретарю, освобожденному,…некоему Стрехнину, в прошлом особисту, работнику Особого отдела, армейского. И он стал со мной беседовать, причем я совершенно ничего не понимал, зачем он меня потревожил. Он так и говорил:

- Извините, Александр Аркадьевич, что вот потревожил вас в рабочее время. У нас вообще это не принято; мы писателей не трогаем, понимаете, но тут вот какое-то недоразумение в вашем персональном деле. Вы знаете, мы не знаем, над чем вы сейчас работаете. Нам бы хотелось просто узнать, что вы делаете.
Ну, я ему сказал, что вот я, мне было предложено, и я пишу сейчас сценарий о войне. Вернее, о самом последнем дне войны.

Он сказал:
- Это очень интересно, вы знаете, это очень... Я ведь, знаете, болею за военную тему, так что - вы не возражаете? — я приглашу еще одного секретаря, Медникова. Он тоже очень интересуется военной темой. Я говорю: - Нет, почему же, чего же я должен возражать, пожалуйста.
Значит, вошел Медников. Но Медников, это…вы знаете, вероятно, это знаменитое выражение Шолома Алейхема по поводу зимних и летних дураков - зимний дурак должен войти и снять шубу, галоши, шапку и размотать шарф, и только тогда видно, что он дурак; а летний, он так входит, что сразу видно, так нечего ему снимать, все натурально. Так вот, Медников - он вот такой летний дурак. Он как вошел в дверь, так и сказал:
- Ну как, установили, его это книжка или нет?
Стрехнин так поморщился, сказал:
- Ну, Анатолий Михайлович, мы еще к этому вопросу перейдем. Мы сейчас выясняем с Александром Аркадьевичем, над чем он работает.
Я, уже понявши, в чем дело, говорю:
- Ну, что вас интересует, что это моя книжка? Да, моя книжка.
- Да, — он говорит, - да, вот, понимаете, книжка. Как же это так получилось?
Я говорю:
- Так вы же меня не издаете.
Он говорит:
- Да-да. Тогда, вы знаете, я вынужден попросить еще одного секретаря зайти сюда. Такого Виктора Николаевича Ильина.
...Пришел Виктор Николаевич Ильин - это генерал КГБ, генерал-лейтенант Комитета государственной безопасности, который ведает писателями… Он сказал:
- Знаете, Александр Аркадьевич, я чувствую, что мы с вами не договоримся, - он сказал это сразу, входя, хотя мы еще с ним разговора и не начинали, - и давайте, вот у нас послезавтра будет секретариат расширенный, мы на нем обсудим ваше персональное дело, так что давайте, вот, приходите. Только зачем вы курите, ведь у вас же плохое здоровье, я слышал, у вас сердце болит.
Я говорю: — Да.
- Ну не надо же курить, зачем? Неужели вы не можете взять себя в руки, перестать курить? Прямо как маленький вы какой-то, странный человек. Значит, вот, послезавтра приходите на секретариат.
Ну, так все уже было относительно ясно. Я пришел на секретариат, где происходило такое побоище, которое длилось часа три, где все выступали - это так положено, это воровской закон, — все должны быть в замазке, и все должны выступить обязательно, все по кругу. Но там бы- ли…там тоже происходили всякие смешные неожиданности.
Скажем, такой знаменитый стукач Люсечевский, которого в пятьдесят шестом году собирались выгнать из Союза, когда была раскрыта его плодотворная деятельность в сталинские годы в качестве провокатора и доносчика. Ну, потом его не выгнали, сохранили, он сделался директором издательства «Советский писатель» и членом секретариата. Так вот этот Люсечевский, он пришел тоже, с середины, примерно, уже всего этого самого аутодафе, а в первой части, как раз когда Стрехнин докладывал мое дело, он сказал такие фразы: 
- Вот в шестьдесят восьмом году Галичу было не рекомендовано (это чтоб не говорить, что запрещено) выступать публично. И он как бы издевательски это наше предложение выполнил, но он же выступал по домам, по квартирам.

Все равно там стояли магнитофоны, люди записывали его песни, они расходились, так что пропаганда, антисоветская пропаганда продолжалась. И он все равно, это же неважно» выступал он в большом зале или маленьком» он же все это делал.
Люсечевский на эту часть доклада опоздал, он пришел значительно позже, и он начал свое выступление, а рядом с ним сидел Грибачев. Вообще компания была удивительно прекрасная. Вот, Люсечевский опоздал, и он начал свою речь с пафосной ноты, он сказал:
—Вы знаете, до чего же измельчали идейные противники. Ну, я бы уважал Галича, если бы он вышел открыто, на публику, спел бы свои песни…
Его толкают в бок — Грибачев. Он говорит:
- Коля, чего ты меня толкаешь, в чем дело?
...В общем, была небольшая заминка» потом как-то ее залакировали, и потом было четыре человека, которые проголосовали против моего исключения. Это были: Валентин Петрович Катаев, Агния Барто - поэтесса, такой писатель-прозаик Рекемчук Александр и драматург Алексей Арбузов - они проголосовали против моего исключения, за строгий выговор. Хотя Арбузов вел себя необыкновенно подло (а нас с ним связывают долгие годы совместной работы), он говорил о том, что меня, конечно, надо исключить, но вот эти долгие годы, они не дают ему права и возможности поднять руку на мое исключение. Вот. Они проголосовали против. Тогда им сказали, что нет, подождите, останьтесь. Мы будем переголосовывать. Мы вам сейчас кое-что расскажем, чего вы не знаете. Ну, они насторожились, они ясно уже решили — сейчас им расскажут детективный рассказ, как я, где-нибудь туда, в какое-нибудь дупло прятал какие-нибудь секретные документы, получал за это валюту и меха, но... но им сказали одно-единственное, так сказать, им открыли. Им сказали:
- Видите, вы, очевидно, не в курсе, - сказали им, — там просили, чтоб решение было единогласным.
Вот все, что им открыли, дополнительные сведения, которые они получили. Ну, раз там просили, то, как говорят в Советском Союзе, просьбу начальства надо уважить. Просьбу уважили, проголосовали, и уже все были за мое исключение. Вот как это происходило.
После тоже, так сказать, уже почти фарсово шло... Я был болен, лежал. Это было через несколько месяцев... Мне позвонили из Союза кинематографистов и сказали, что меня вызывают на секретариат. Я сказал, что я не могу прийти. Говорят:
- Ну, как же ты не можешь? Такой важный вопрос обсуждается. Мы не можем без тебя.
Я говорю:
- Нет, ничего не могу сделать.
- Значит, тогда нам придется отложить.
Я говорю:
- Откладывайте, если можете откладывать.
Но через два дня они позвонили и сказали, что не могли ждать больше, к сожалению, и вот просят передать, что я исключен из Союза кинематографистов тоже.
Вот, дорогие мои друзья, так все это и происходило. С тех пор прошло три года. И мне очень странно, огладываясь назад, вспоминать эти дни. Я написал о них песню, стихотворение, которое, кстати, ужасно возмущает Виктора Николаевича Ильина. Он уже, как я знаю, показывал его некоторым заходившим к нему в кабинет — доставал эти стихи из сейфа и, потрясая ими в воздухе, говорил: - Вот видите, Галич так ничего и не захотел понять.

От беды моей пустяковой
(Хоть не прошен и не в чести),
Мальчик с дудочкой тростниковой,
Постарайся меня спасти!
Сатанея от мелких каверз,
Пересудов и глупых ссор,
О тебе я не помнил, каюсь,
И не звал тебя до сих пор.
И как все горожане, грешен,
Не искал я твой детский след,
Не умел замечать скворешен
И не помнил, как пахнет свет.
...Свет ложился на подоконник.
Затевал на полу возню,
Он - охальник и беззаконник -
Забирался под простыню.
Разливался, пропахший светом,
Голос дудочки в тишине…
Только s позабыл об этом
Навсегда, как казалось мне.
В жизни глупой и бестолковой,
Постоянно сбиваясь с ног,
Пенье дудочки тростниковой
Я сквозь шум различить не смог.
Но однажды, в дубовой ложе,
Я, поставленный на правеж,
Вдруг увидел такие рожи -
Пострашней балаганьих рож!
И не волки, не львы, не лисы,
Не кикимора и сова,—
Были лица - почти как лица,
И почти как слова - слова.
Все обличье чиновной дряни
Новомоднего образца
Изрыгало потоки брани
Без начала и без конца.
За квадратным столом по кругу,
В ореоле моей вины,
Все твердили они друг другу,
Как друг другу они верны.
И тогда, как свеча в потемки,
Вдруг из давних приплыл годов
Звук пленительный и негромкий
Тростниковых твоих ладов.
И отвесив, я думал, дерзкий,
А на деле - смешной поклон,
Я под наигрыш этот детский
Улыбнулся и вышел вон.
В жизни прошлой и в жизни новой,
Навсегда, до конца пути,
Мальчик с дудочкой тростниковой,
Постарайся меня спасти!

У микрофона Галич...
28 декабря 1974


СПЕЦИАЛЬНАЯ ПЕРЕДАЧА "ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ВСТРЕЧИ
(Встреча у микрофона Александра Галича и Виктора Некрасова)


Галич: Здравствуйте, дорогие радиослушатели!
Сегодня у нас в студии впервые находится замечательный писатель, замечательный человек, один из лучших людей, которые встречались мне на моем жизненном пути, - Виктор...
Некрасов: А ты уверен в этом?
Галич: Я почти что уверен в этом. Хотя, может быть, ты меня еще и разочаруешь. Но пока еще нет. Пока нет, хотя дружим мы, знакомы вот с этим человеком, с Виктором Платоновичем Некрасовым, ни много ни мало, страшно сказать, почти сорок лет. То есть не почти сорок лет, а сорок лет.
Некрасов: Сорок.
Галич: Сорок! И виделись мы с ним за эти сорок лет немало раз. Встречались - пили водку, разговаривали. Обсуждали всякие жизненные проблемы и литературные проблемы. Но было у нас с ним пять особенно примечательных встреч. Вот первая встреча была тогда, когда мы познакомились, а было это в тридцать пятом году, когда открылась в Москве студия Константина Сергеевича Станиславского, последняя студия великого мастера, основателя Художественного театра, великого актера, режиссера, педагога, - и вот в эту студию мы с Виктором Платоновичем, который приехал в Москву из Киева, сдавали экзамены, хотели поступать на актерское отделение, - вот тогда-то мы с ним и познакомились.
Некрасов: Познакомились, только получилось так, что Сашу Галича приняли, а Вику Некрасова не приняли. Почему - это вопрос другой, но во всяком случае — встретились.
Галич: ...Но должен сказать, что…Вике Некрасову тогда очень повезло, потому что мы, например, проходили через огромное количество туров, и хоть нас тренировали, дрессировали и принимали у нас экзамены разные люди, а Вику Некрасова принимал и экзаменовал лично Константин Сергеевич Станиславский.
Некрасов: Это было чуть-чуть позже…Первый раз я не попал, второй раз приезжал, и, как я уверен, после этого экзамена Константин Сергеевич понял, что жить дальше не имеет смысла, и через месяц, так сказать, ушел в лучший из миров.
Но вспомним с тобой наши первые встречи.
Первая наша встреча была, я еще помню, ты тогда уже гитару в руках держал.
Галич: Да, было!
Некрасов: И тогда ты уже пел "Хочу, хочу в Бразилию, далекую страну..." Была такая песня... мы были молоды...
Галич: А это было на слова Маршака. Была такая песня:
Из Ливерпульской гавани
Всегда по вечерам
Суда уходят в плаванье
К далеким берегам.
Плывут они в Бразилию,
Бразилию, Бразилию,
И я хочу в Бразилию,
К далеким берегам...

Некрасов: Ты еще в Бразилии не был?
Галич: А ты?
Некрасов: Нет! Поедем вместе!
Галич: Поедем!
Некрасов: Так, это первая юношеская прекрасная, веселая встреча.
Галич: Да, это была такая наша первая встреча, удивительная встреча нашей юности, когда мы начинали, мечтали о светлом и прекрасном будущем... А потом мы действительно надолго расстались и встретились после войны. После войны я написал свою первую пьесу, которую принял у меня к постановке Камерный театр, руководителем которого был тогда Александр Яковлевич Таиров, а литературным руководителем — Всеволод Витальевич Вишневский. И вот Всеволод Витальевич Вишневский вызвал меня в Союз писателей поговорить со мною о моей пьесе «Походный марш». Я пришел в Союз писателей, на улицу Воровского, поднялся в приемную секретариата, где сидели секретари Союза писателей, и, к своему полному удивлению, увидел в этой приемной Вику Некрасова, Виктора Платоновича Некрасова. Мы с ним обнялись, расцеловались, это было после войны, первый год после войны. Я спросил его: «Что ты тут делаешь?» Вот что он мне ответил.
Некрасов: Жду, когда меня примут.
Галич: Я сказал: «Зачем тебе это нужно? Кто тебя должен принимать?» - Он сказал: «Меня должен принимать Фадеев». - Я говорю: «А зачем? Для чего тебе Фадеев понадобился?»
Некрасов: Почему-то нам всем писателям нужно иногда встречаться с руководителями Союза писателей. Для чего это - не совсем ясно! Но почему-то надо перед тем, как ты с ними встречаешься, довольно долго сидеть в приемной. И вот мы сидели с Сашей... Кто из нас первый прошел? Я уже не помню.
Галич: По-моему, ты.
Некрасов: Я прошел?
Галич: Да! Но Виктор Платонович просто забыл, что я его спросил - «а для чего тебе Фадеев». Он сказал: «Да погашаешь, я тут написал повесть, сам не знаю, что из этого получилось. Фадеев ее прочел и вот хочет со мной побеседовать. Наверное, будут меня ругать». А повесть эта была ни больше ни меньше как роман Виктора Платоновича Некрасова «В окопах Сталинграда».
Некрасов: По непонятным мне причинам Фадеев не очень благосклонно отнесся к этой повести. Это уже потом мне рассказывал Всеволод Витальевич Вишневский, который был редактором журнала «Знамя» и опубликовал, и нужно сказать, без всяких поправок и изменений, повесть. Но дальше - когда случилось совершенно неожиданное для меня одно событие, она (повесть) получила Сталинскую премию - Всеволод Витальевич вызвал меня, закрыл все двери, по-моему, даже выключил телефон и сказал: «Виктор Платонович, вы знаете, какая странная вещь произошла (а сам он был тоже членом Комитета по Сталинским премиям). Ведь вчера ночью, на последнем заседании Комитета Фадеев вашу повесть вычеркнул, а сегодня она появилась. За одну ночь только один человек мог бы вставить повесть в список. Вот этот человек и вставил».
Галич: Да, мы догадываемся, кто был этим человеком, который мог вставить тебя в список вопреки...
Некрасов: Это загадочная совершенно история, так как этот человек, Иосиф Виссарионович» со своими странностями» о которых мы говорить не будем, многие знают,- одна из них, что он, как ты знаешь, — семнадцать раз ходил на «Дни Турбиных», к этим странностям, по-моему, и относится, что вот он, по рассказам, вставил мою повесть, в которой, в общем, скажем, так уж много он не запоминался...
Галич: Вот, это была наша вторая встреча в секретариате Союза писателей, примечательная встреча, я имею в виду. Потом мы встречались много раз - встречались в Киеве, в Москве, в Ялте, где мы жили вместе в Доме творчества Союза писателей; вместе гуляли, вместе ходили в кино, вместе бывали в гостях, в основном как раз у друзей Виктора Платоновича, которых у него в Ялте великое множество. А потом была следующая примечательная встреча, которая началась с телефонного звонка.
Мне позвонил Володя Войнович по телефону, сказал... очень торопливым, задыхающимся голосом... что он говорит из автомата, что они сейчас с Марленом Хуциевым встречали Виктора Некрасова, который приехал из Киева в Москву, машину задержали, задержали Некрасова, он сейчас находится в таком-то отделении милиции...
Некрасов: В семьдесят седьмом…
Галич: В семьдесят седьмом, где-то на Грузинах.
Некрасов: Где-то недалеко от «Пекина».
Галич: Где-то недалеко от "Пекина", и чтобы я срочно позвонил всем знакомым иностранным корреспондентам, дал им этот адрес с тем, чтобы они ехали туда, потому что, значит. Вижу, надо выручать. Я позвонил нескольким знакомым, дозвонился до одного нашего друга из «Рейтер», из агентства «Рейтер», который сказал, что он сейчас немедленно туда поедет.
Мне снова позвонил Володя Войнович, спросил, дозвонился ли я кому-нибудь. Я сказал, что дозвонился, что уже едут люди туда, а он сказал: ты сиди на телефоне, так сказать, будь дежурным. Мы тебе будем сообщать, как разворачиваются события».
Я сидел на телефоне, нервничал, в этот момент вдруг распахнулась дверь - а у меня это бывало часто, мы просто не запирали двери в нашей московской квартире, - появился с букетом цветов Виктор Платонович Некрасов и сказал...
Некрасов:…жрать хочу!
Галич: «Жрать хочу», — сказал он. Вот. А теперь, как все было на самом деле, ибо я, так сказать, при сем не присутствовал...
Некрасов: Ну, чтоб не затягивать весь этот рассказ - я приехал, меня встретили... Володя Войнович и Марлен Хуциев меня устраивали в гостиницу .Пекин», и, пока там разговаривали с администрацией, милиция заинтересовалась нашим присутствием и сказала, что надо выяснить кое-какие дела в семьдесят седьмом отделении милиции, куда нас и привезли.
Володе Войновичу и Хуциеву сказали - будьте здоровы и уходите, а товарищ Некрасов пускай остается. Друзья не ушли, мы просидели там, вероятно, часа полтора, сидела милиция, и ходили какие-то мальчики в штатском, поглядывая на нас. На все мои вопросы вообще - что вы хотите от меня — мне говорили, что сейчас выяснится, сейчас выяснится, а вы можете уходить, чего вы здесь сидите, уходите. Они говорят: «Мы сидеть будем». И тут Володя выскочил и позвонил по телефону тебе, потом появилась —сквозь решетку мы увидали, - проезжает туда и обратно машина с дипломатическим} иностранным номером. И вот тут-то мальчик в штатском засуетился, милиционеры куда-то ушли, потом вышли и вежливо сказали Марлену: «Произошло недоразумение, ваша машина..., есть подозрение, что она девочку переехала или задела, поэтому вы все свободны». Когда я спросил: «Минуточку, вы же их всех, которые переехали машиной, отпускали, а задерживали меня?» Простите, товарищ Некрасов, произошло недоразумение, так сказать, мы... та-та-та-та- та-та-та-та.. Тут я помчался, значит.
Галич: Ко мне.
Некрасов: К Саше. И мы там пропустили свои сто грамм по поводу моего освобождения из узилища...
Галич: ...освобождения из узилища…Да, а после этого следующая наша примечательная встреча была уже здесь, за границей, на Западе.
Я был в этот день в Цюрихе, и в этот день у меня не было выступлений вечером, и в этот день в Цюрих из Москвы...
Некрасов: Из Киева...
Галич: Из Киева. Да, из Киева прямым рейсом прилетел на Запад Виктор Шатонович Некрасов. Из Парижа встречать его приехала Мария Васильевна Синявская... мы с ней вместе стояли и ждали, пока выйдут из самолета пассажиры и появится Виктор Платонович Некрасов.
Некрасов:…Когда я вылез из самолета и сквозь стеклянную дверь цюрихского аэродрома вдруг увидел сверхродное лицо Саши Галича и полуродное, но приятное лицо Маши Синявской, мне как-то стало, - я не знаю, как это сказать,— тепло, радостно, суетливо, растерянно... а потом начались объятия и...
Галич: Да, потом начались объятия и поцелуи, а потом мы с Виктором Платоновичем Некрасовым, — я прошу извинить меня, блюстители нравственности, - пошли в туалет, и в туалете меня Виктор Платонович Некрасов спросил: «Кому как, а в общем жить можно?» - Я говорю: «Можно, Вика, можно!»
23 января 1976
Редакция благодарит Юлиана Панича, Ариадну Николаеву, Сергея Юрьенена за предоставление нам права этой публикации. Журнал "Столица" 1991 номер 7.
Если вы заметили ошибку в тексте, выделите его и нажимите Ctrl+Enter
Больше по темам: Александр Галич
Добавить комментарий
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
Или водите через социальные сети
Виа Русичи - Прощай, любовь моя, прощай
Опрос
На каких носителях вы чаще слушаете музыку?
Реклама
простое фасовочное оборудование по минимальным ценам купить сигары
Афиша
В Калининграде 12 ноября 2016 года "Матросский концерт"
Съемки фильма-концерта "Ночное такси. Новое и лучшее" 29 августа 2016 года. Часть 3
Михаил Бурляш дал первый концерт в Москве
В Калининграде прошел «Матросский концерт»
Съемки фильма-концерта "Ночное такси. Новое и лучшее" 29 августа 2016 года. Часть 2
Лучшее за месяц
Видео шансон
«Тум-балалайка» шагает по планете…
Кеша Гомельский записал песню памяти Вячеслава Стрелковского
Михаил Бурляш выпустил новый видеоклип
Ольга Роса - Газель
Жека (Евгений Григорьев) - Венеция