18+
Все новости

Любимые строки - забытые имена

Есть такие строки, которые повторяют часто, как пословицы или “речевки”. Когда-то так повторяли строки грибоедовской комедии “Горе от ума” — “Что будет говорить / Княгиня Марья Алексевна!”, “Чины людьми даются, / А люди могут обмануться”, “Карету мне, карету!”. Озорники добавляли: “и носовой платок”. Сейчас, к сожалению, великая наша классика отошла на второй план. Два известных петербургских литератора по электронной почте задали мне вопрос, кто автор строк “То академик, то герой, / То мореплаватель, то плотник”, и я небрежно ответила: “Пушкин, разумеется! С чего это вы засомневались?” Мой приятель уточнил вопрос: “Я искал в “Полтаве”, “Езерском” — и не нашел”. Тут уж я в большом изумлении написала: ““Стансы”, 1826 год, обращено к Николаю I, первые строки: “В надежде славы и добра / Гляжу вперед я без боязни...”” Написала — и задумалась; и стала сочинять веселые “эссешки” на тему “Любимые строки — забытые имена”.
Любимые строки - забытые имена

В пятом номере московского альманаха “Муза” было напечатано стихотворение “Легкой жизни я просил у Бога...” с подзаголовком “Из Гафиза” среди стихов умершего в 1990 году поэта Юрия Эльтермана. Текст этого стихотворения, переписанный рукой писателя, его дочь нашла в архиве отца и передала в альманах. Это было ошибкой, и в шестом номере альманаха “Муза” его издатель В. Лебединский познакомил читателей с любопытной историей текста этого стихотворения, автором которого является камергер, писатель и переводчик Иван Тхоржевский.

Таких историй немало. Немало в великой русской поэзии стихотворений, запомнившихся с детства, переписанных чьей-то рукой и хранящихся в разных личных архивах, но как бы “потерявших” автора. В воспоминаниях о нашей ленинградской юности Елена Кумпан рассказала эпизод о знакомстве переводчицы Эльги Львовны Линецкой с Александром Аркадьевичем Галичем: “...Галич был в буквальном смысле помешан на стихах, прекрасно знал их и очень страстно реагировал на новые, неизвестные ему ранее. Эльга показала ему список тех стихов, авторство которых мы не смогли установить, но читали их друг другу и тем, кто этого заслуживал с нашей точки зрения. В частности, она показала ему однажды “Сколько было нас — Хлебников, Блок и Марина Цветаева...” и “Легкой жизни я просил у Бога...”. Галич прочел стихи, круто повернулся и быстро ушел к вешалке, зарылся в пальто. Все это получилось у него неловко и невежливо. У Эльги, как она рассказывала, “потемнело в глазах от этакого хамства”, но она взяла себя в руки, подошла к Галичу и спокойно сказала: “Отдайте мне текст, будьте добры!” Он обернулся, лицо его было залито слезами. Эльгу это очень тронуло, и она включила его в круг “своих””1 .

Трогательный рассказ, не правда ли? Хотя из него не ясно, знал ли Галич имена авторов этих стихов. Мы — знаем, что автором второй из названных строк является Иван Тхоржевский.

Подобных случаев, отвечающих теме “Любимые строки — забытые имена”, немало.

Несколько раз я слышала по радио стихотворение Сергея Орлова “Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат...”, автором которого называли Твардовского, Симонова, Алексея Суркова.

В многочисленных выходящих сегодня воспоминаниях часто называют повторяемые в компаниях друзей строки, автора которых не помнят. Пример тому — строка “Где ты бываешь, где ты забываешь...”. Это, конечно, не классика, но строка запоминающаяся, и написал ее Дмитрий Бобышев. Особенно много случаев с переадресовкой текстов ранних песен Глеба Горбовского (“Когда качаются фонарики ночные...”) и Александра Городницкого (“На материк”, “Кожаные куртки, брошенные в угол...”) — их объявляют народными, известными еще по лагерям 1940-х годов. Комментаторы не могут отыскать авторов многих народных песен и “городских романсов” — “Мы на лодочке катались...”, “У церкви стояли кареты...” и пр.

Мне не раз приходилось отыскивать авторов мимоходом названных строк, когда я составляла комментарии к произведениям Анны Ахматовой, Владимира Маяковского, Зинаиды Гиппиус. Это, конечно, не совсем “любимые строки”, но... Иногда установить автора удавалось, иногда — нет. До сих пор для меня осталась неясной история двух стихотворений, приписываемых Анне Ахматовой, тексты которых были извлечены из архива П. Лукницкого его вдовой В. Лукницкой, — “Герб небес, изогнутый и древний...” и “По полу лучи луны разлились...”. В. Лукницкая напечатала их по черновым автографам (чьим?) в 1989-м, датировала приблизительно 1909 годом — то есть это одни из самых ранних сохранившихся ахматовских стихотворений. И я доверчиво включила их в многотомное издание Анны Ахматовой (т. 1, “Эллис Лак”, 1998). Лучше бы включила в раздел “Dubia”... Сомнения оставались, и я пыталась найти к ним “ключ”. Оба стихотворения написаны от лица мужчины, герой первого из них — разгульный молодой человек, удачно сыгравший в кости и возвращающийся в трактир, где он живет:

Шел я, напевая “Встречи мая”,
По неровным шатким ступеням.
Мне светил трактирщик, повторяя:
“Не шумите, в доме много дам!”


Молодой повеса напевает либо слишком громко, либо что-то не очень пристойное. Что же это за “Встречи мая”? Если установить, то, может быть, яснее станет дата написания стихотворения? Да и авторство Ахматовой либо подтвердится, либо будет опровергнуто. Что такое “Встречи мая” — ария из оперетки, эстрадные куплеты, модная песенка? Мне советовали: “Позвони Изабелле Юрьевой!” Не решилась, а жаль... Вспомнила, что в оперетте И. Кальмана “Сильва” в куплетах Бони есть слова: “Без женщин жить нельзя на свете, нет! / В вас — солнце мая, в вас весны расцвет!” Но это, вроде, 1915 год. В старинной немецкой песенке есть тоже похожие слова: “Три девушки шли по тропинке, / Смеялся ликующий май. / Брюнетка, шатенка, блондинка — / Любую из них выбирай...” В ахматовском тексте юноша признается: “Никогда я не любил блондинок, / А теперь уже не полюблю”. Близко, но опять вроде не то... Издательские сроки были жесткими, и до конца поиск я так и не довела.

Итак, это было вступление. Приведу примеры поисков с удачными результатами.

“Повези меня, миленький, в бар...”
Я помнила только один куплет этой песни, да и тот неточно:
Поведи меня, миленький, в бар,
Там, где скрипки поют до рассвета,
Подари золотой портсигар
И чулочки телесного цвета...


И еще помнила — что последней, замечательной строкой про чулочки телесного цвета песня завершалась. Как когда-то говорил Борис Михайлович Эйхенбаум о моих статьях по диссертации о Тютчеве: статья должна быть как шкатулочка, круглая, — заканчиваться тем, с чего вы начинаете, чтобы развитие мысли и система доказательств были завершенными. Эта песня была как та шкатулочка. И еще в ней была подлинность. Такой степени подлинность я потом встретила только один раз — в отчаянном женском стихотворении Марии Петровых “Назначь мне свиданье на этом свете...”. На него в 1960-е годы указала нам Анна Андреевна Ахматова как на лучшее любовное стихотворение в русской поэзии. Ну, может быть, оно лучшее не во всей русской поэзии, а только в современной, но стихотворение действительно замечательное. И хотя меня немного коробило, что оно обращено к Фадееву, — намеком на это обращение было упоминание его синих глаз, — но все равно я внутренне соглашалась с Анной Андреевной.

Надо было случиться перестройке, надо было моему сыну установить мне компьютер и подключить его к интернету (несмотря на мое бурное сопротивление и утверждение, что мое техническое развитие закончилось на кофеварке), чтобы я стала переписываться со всем миром, чтобы в моем доме появилась выросшая девочка, пятидесятилетняя Лора, дочь моей старшей коллеги Лидии Михайловны Лотман, и спела мне остальное — полный текст, немного иной, не тот, который я помнила. И надо было, чтобы по электронной почте я получила письмо от другой выросшей девочки — дочери моей старшей любимой подруги Руфи Александровны Зерновой, Ниночки Серман-Ставиской, которая уточнила первую строку: “...повези” (не “поведи”, а именно “повези” — тогда еще были извозчики... И я сразу вспомнила, как именно на извозчике возил на острова юный Александр Блок своих первых женщин...). Ниночка вспоминала: “Мама рассказывала, что это написала поэтесса Людмила Попова и что это посвящено Федину. Еще я помню, как это пела Оля Антонова, дочка Сергея Антонова, актриса Театра комедии, хорошенькая как черт. Почему-то мы обе пели Н.Я. Берковскому, и угадайте, кто ему понравился больше”.

А по поводу двух строчек “Подари золотой портсигар / И чулочки телесного цвета” Яков Аркадьевич Гордин спросил меня: “Ты помнишь, что говорила о них Лидия Яковлевна Гинзбург? Что в ее время иронизировали: “Дорого берет! ””

Итак, вот текст этого удивительного стихотворения, написанного всеми забытой поэтессой Людмилой Поповой, в том виде, как его пели в Ленинграде в 1950—1960-е годы:

Повези меня, миленький, в бар,
Там мы будем гулять до рассвета.
Подари золотой портсигар
И чулочки телесного цвета.

Комнатушка моя на замке.
Обо мне ходит слава худая,
И, беззубая, мне по руке
Без копейки цыганка гадает.

Без копейки проклятая врет,
Знает Бог, что городит такое, —
Что не ночь эту всю и не год,
А всю жизнь будем рядом с тобою.

Так вези же меня поскорей
По проспектам и улочкам сбитым...
Мы простимся с тобой у дверей
У моста Лейтенанта Шмидта.

Ну, а дома не спросит никто,
Ты который по счету за лето...
Подари мне с кистями платок
И чулочки телесного цвета.


Немногие помнят сейчас автора этих строк. Людмила Михайловна Попова родилась в 1898 году в Петербурге. В 1918 году опубликовала свое первое стихотворение в “Новой Петроградской газете”. В 1925 году вышла ее первая книга стихов “Разрыв-трава”, тогда же было напечатано стихотворение:

Увези меня, миленький, в бар,
Там, где скрипка зудит до рассвета,
Подари золотой портсигар
И чулочки телесного цвета...


Так запомнил его начало Виктор Андроникович Мануйлов и в 1992 году в журнале “Согласие” (№ 12, с. 136—138) именно так его и процитировал в своих воспоминаниях “Н.А. Клюев”. “В этих стихах, собственно, ничего скандального не было, но беда в том, что стихи посвящались одному из самых уважаемых участников содружества Серапионовых братьев, всегда элегантному, сдержанному и отлично воспитанному К.А. Федину, и, независимо от того, каковы были на самом деле отношения молодой поэтессы и ее адресата, эта публикация приобрела характер неприятной сенсации”, — писал Ма-
нуйлов.

Людмила Попова работала сначала в “Красной газете”, затем в “Ленинских искрах”. В 1930 году окончила Институт истории искусств, в этом же году вышла ее вторая книга стихов “Берега и улицы”. Вместе со своей сестрой, Марией Михайловной, Людмила Попова жила в старой и просторной петербургской квартире за Казанским собором, недалеко от Невского проспекта. В доме сестер был, как мы бы сейчас сказали, литературный салон, к ним приходили и читали стихи молодые поэты и начинающие актеры-чтецы. В этом доме В. Мануйлов познакомился с Н. Клюевым, которому тогда было сорок три года, то есть он был много старше остальных посетителей и хозяек дома. Мануйлов вспоминал: “Я увидел Клюева впервые 15 октября 1927 года в Ленинграде на одном из шумных литературных вечеров у тогда начинавшей поэтессы Людмилы Михайловны Поповой У Поповых собирались в определенный день недели, не то по четвергам, не то по субботам. Милые хозяйки не отличались большой разборчивостью. К ним приходили без приглашения. Знакомые приводили своих знакомых, и Людмила Михайловна часто даже не знала, кто у нее бывал.

Помнится, впервые меня привел к сестрам Всеволод Рождественский в субботу 1 октября 1927 года. Я всего только месяц назад после окончания Бакинского университета приехал в Ленинград и еще мало кого знал в литературных кругах. Когда мы пришли, у Поповых уже было многолюдно. Несмотря на открытые окна, все затянуто табачным дымом. Пили чай с бутербродами, но сидели не за столом, а небольшими группами, кто где пристроился. В тот вечер я впервые видел маленького Костю Вагинова с его милой и верной подругой Александрой Ивановной. Читал стихи высокий, бледный Николай Чуковский. Начинающий тогда свою карьеру чтеца молодой юрист Антон Шварц читал Пушкина и Блока.

Прошло две недели, и мы с Рождественским снова пришли к Поповым. Не помню сейчас, кто читал, когда в комнату вошел и тихонько встал в простенке человек, резко отличавшийся от всех присутствовавших на этом вечере.

— Это Клюев, — шепнул мне Рождественский”.

Так выглядел богемный литературный салон 1920-х годов в Ленинграде. Примерно так жили Борис Корнилов и Ольга Берггольц, Анна Ахматова и Николай Пунин, разница была лишь в составе посетителей — это могли быть поэты или художники, литературоведы или искусствоведы. И в том, сколько и что пили на этих сборищах, и в том, какие осведомители и что именно доносили о присутствующих, их произведениях и темах их бесед...

Но мы сейчас — о Людмиле Поповой. Она страстно любила жизнь, Ленинград, поэзию и музыку. Она писала хорошие женские стихи. Но — эпоха и партия требовали другого. От нее потребовали полной перековки отсталого мещанского сознания. В 1930 году ее командировали на Урал, чтобы она погрузилась в жизнь заводов и пролетариата, и она поверила своим “перевоспитателям” и погрузилась, и писала очерки об уральских заводах, и никогда больше не писала про “чулочки”. В 1933 году в качестве корреспондента “Правды” Людмила Попова участвовала в экспедиции ЭПРОНА по подъему ледокола “Садко”. В 1934 году писала о Невской Дубровке — о Невдубстрое. В годы Великой Отечественной войны была корреспондентом военных газет, вместе с Ольгой Берггольц — сотрудником ленинградского радио. Затем добровольцем пошла в армию, работала в Политотделе 13-й Воздушной армии Ленинградского фронта. Была награждена орденом Красной Звезды и медалями, в 1944 году вступила в партию. Она написала поэму “Киров на Невдубстрое”, стихи о дважды Героях Советского Союза Паршине и Покрышеве, о счастье летать... Иногда писала о музыке...
Продолжение на страницах 2 3 4
Если вы заметили ошибку в тексте, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
Юрий Никулин - Куплеты
Опрос
На каких носителях вы чаще слушаете музыку?
Реклама
купить сигары
Валерий Волошин и группа Пятилетка
Иван Московский. Исповедь о русском шансона
Александр Мираж - Москва-Пекин. Презентация нового альбома
23 сентября в Москве пройдет концерт памяти Кати Огонек...
Первый концерт Ивана Кожухаря в столице!
Лучшее за месяц