18+
Все новости

Амнистия

АмнистияКазалось бы? Какое дело нам, москвичам» до амнистии? Если» конечно» мы нормальные москвичи» никого не трогаем» починяем примус, если не кукуем покуда за колючей проволокой? Какое нам дело до того, что, возможно, уже в этом году «оковы тяжкие падут» темницы рухнут и свобода встретит радостно у входа как минимум 440 тысяч зэков?! Тем более лето, отпуска, на даче поперла вольноотпущенная редиска — можно же было бы нам запросто зажмуриться и не заметит» что Генеральная прокуратура Российской Федерации предложила Госдуме проект масштабной грандиозной амнистии. Подумаешь! Невольники, значит, покинут тесные битком набитые остроги, следственные изоляторы, да и вернутся по домам — своим и чужим. Поди плохо? Но тут наш размягченный жарой мозг закралась тревога: а куда они, зэки, вернутся? Какие у них вообще планы на новую жизнь? Кто они такие? Готовы ли мы их встретить у себя» в столице Российской Федерации» куда они могут легко и беспрепятственно нагрянуть? Внезапно озаботившись за наш город, мы решили послать разведчиков на места. Куда? В представлении любого мало-мальского москвича при слове «зона» автоматически возникает Магадан, столица Колымского края, прощай навсегда, материк, и все такое. Значит, туда и были сосланы корреспонденты. То, что они привезли с Колымы ошеломило нас настолько, что мы не смогли с этим смириться. Получалось, что на зоне не до амнистии — дела значительно хуже. Поэтому для объективности мы решили произвести сравнительный анализ. Так на полям колымского репортажа наших спецкоров появились заметки, сделанные человеком, помнящим времена, когда жизнь в таких не столь отдаленных местах проистекала совсем иначе.

Строгий режим
В Магадане восемь утра. Мы с фотокорреспондентом Алексеем Федоровым, ошалевшие от восьмичасовой разницы во времени с Москвой, стоим у КПП колонии строгого режима номер четыре. Мы ждем пропусков. Молча курим. Леша, меняя ракурсы, ловит в видоискатель камеры необитаемую вышку над въездом в зону — ищет кадр. Из обшарпанного административного здания появляется начальник колонии майор Давиденко со свитой замов.
— Алексей Николаевич, — мягко берет начальника в оборот Леша, — кадр неживой получается. Давай солдатика с автоматом на вышку поставим.
Майор объясняет, что средства охраны и периметр фотографировать запрещается. Тем не менее через минуту на вышку поднимается сержант с «Калашниковым» на плече. Федоров несколько раз давит на спуск.
— Значит, это проволочное заграждение и есть знаменитая система «Кактус»? — спрашиваем у майора.
— От «Кактуса» только одна видимость осталась. Система давно уже вышла из строя, а на починку нет денег.
Формальная процедура проверки документов, пятикратное щелканье и гудение электрических замков на тяжелых дверях — и мы в жилой зоне.
Путь в 47 километров от Магадана мы проделали не случайно. На развесистом прежде древе здешнего ГУЛАГа, осталось всего две ветки. Руководство Магаданского управления исполнения наказаний предложило нам на выбор обе колонии. Мы выбрали эту, в поселке Уптпар. В лагере, рассчитанном на 600 человек, сидит 501. Все — настоящие преступники, случайных людей нет. Народ тертый, за плечами у каждого не менее двух ходок по серьезным статьям. То, что нам и надо. Ведь если случится амнистия, все они могут легко перебраться в Москву.
Чистота, тишина и полное отсутствие цвета — только оттенки серого. Приземистые унылые здания, которые дешевле снести, чем отремонтировать. Со всех сторон высокие ограждения, во многих местах залатанные. Людей почти не видно, кроме четырех человек с коричневыми отсутствующими лицами в серо-синей бесформенной одежде. Они цепкими взглядами прослеживают наше движение. Когда мы с ними равняемся, из-за ограды нам тихо говорят: «Здравствуйте».
Большой асфальтированный плац. По его периметру — расслоившиеся фанерные щиты с изображением съежившихся фигур, демонстрирующих сезонные варианты обмундирования осужденных. Волейбольная площадка.
— На прошлой неделе играли с заключенными, — сообщает начальник.
— Кто выиграл?
— Мы.
В двухэтажном общежитии для осужденных, которое они называют бараком, отряды изолированы друг от друга. Отдельные входы, перед ними локальные секторы — небольшие огороженные дворики с запирающимися калитками. Сержант с допотопной рацией на боку отпирает нам сектор...

«Кирпич нужен, кирпич! Шныри хреновы — вымели зону, пока мы лес выкатывали, А сегодня кино в клубе — «Убийство на улице Данте», надо место забить. Из рабочей зоны тебя конвой привел? Привел, На вахте пересчитали, ворота заперли, попки на вышках с автоматами стоят — теперь хоть всю ночь гуляй по лагерю. Кино в семь, а надо в третий барак заскочить, посмотреть, как из твоего полушубка Витя-портной душегрейку шьет, во второй не забыть пачку сахара отнести за поставленную на коренной зуб коронку. И библиотекарь ждет — косяк надо вместе выкурить. Кому до тебя после работы дело? Одевайся как хочешь, иди куда вздумается, убивай время по своему усмотрению. Заботы у каждого свои: кто чифирит, кто на курсы трактористов побежал, кто ноты для гитары ищет, кто в футбол играет, кто ханку пьет котласского разлива, кто к куму побежал стучать, надеясь на условно-досрочое освобождение. Зачем тебя изолировать, хоть ты с тремя судимостями, запирать на ключ, если ты отпахал день, отдал хозяину положенное и себя не обидел? Помню, зимой часов в шесть утра вышел из барака повисеть на турнике, а сзади тихо так подходит майор Козельков, начальник лагпункта.
— Ты что это делаешь, а? — интересуется.
— Да вот, — говорю, — зарядку.
— Давай-давай, — и пошел себе дальше.


Барак
В спальном помещении стоит концентрированный мужской дух. Выветрить его невозможно. Он может исчезнуть только вместе с колонией. Цветовая гамма та же, что на улице, только мрачнее. Двухъярусные кровати в два ряда. При нашем появлении несколько человек не спеша поднялись с коек. В конце прохода стоит дорогой ухоженный аквариум с подсветкой и компрессором. В проеме между двумя крайними койками — музыкальный центр Sony в несколько этажей. Рядом владелец — с цельнозолотой верхней челюстью и толстой хитросплетенной цепью того же металла на шее. Одет в ярко-синий дорогой спортивный костюм, на ногах домашние тапочки. Лицо сытое, как у курортника. Разговаривать и фотографироваться отказался наотрез: в личном деле, говорит, все написано.
Подходим к литовцу с борцовской шеей и рваным шрамом на щеке по фамилии Гудялис. Тоже в спортивном костюме и тапочках. Отошли от группы офицеров и сели на скамейку в углу локального сектора.
— И что, фотографию мою напечатаете?
— Конечно. Поговорим?
В водянистых глазах человека со шрамом секунду читается сомнение, но потом он решается:
— Давай.
— Ты чего не работаешь, из принципиальных соображений?
— Да не... Работы на всех не хватает. Я и сам хочу выйти на промзону. Не знаю, подпишут ли заявление. У меня нарушений много.
— А что тут считается нарушением?
— Да... разное. Вот, например. Я в третьем отряде, а мой брат в восьмом. Мне, чтоб к брату сходить, надо выйти из локалки. Если пошел без разрешения — это нарушение режима.
— А как же выйти из сектора, если он на замке?
— Это он сегодня на замке, а так все открыто. Все выходят, но если именно я попался, на меня пишут рапорт.
— Почему к тебе такое отношение?
— Потому что я из отрицаловки. Среда такая. Зоновская элита. Я отсидел пятнадцать суток, пошел к начальнику колонии. Говорю, Алексей Николаевич, я к брату могу ходить, чтобы не спрашивать каждый день разрешения? Он говорит, конечно, ходи, это же твой родной брат, тебя за это закрывать не будут. По закону нас вообще разлучать не имеют права. Проходит трое суток, меня сажают за то же самое опять на пятнадцать суток.
— А про амнистию какие-нибудь разговоры у вас ходят?
— Были, но потом затихли. Думаю, это будет так же беспонтово, как и раньше. Я предыдущий срок отсидел от звонка до звонка, у меня была сто сорок четвертая, вторая часть, кража. Я ведь с одиннадцати лет сижу, почти не выходил. Короче, с девяносто второго по девяносто пятый было три амнистии. Я не попал ни под одну, хотя как малолетка должен был.
— А сейчас тебе сколько?
— Двадцать два...

«...Ты же знаешь, что в субботу мы не ходим на работу, а у нас суббота — каждый день». Мелодия — общеизвестной в пятидесятые песни «Гоп со смыком», слова — народные, содержание — не соответствует действительности. Раннее утро, вахта, развод. К воротам, за которыми ждет конвой с собаками, подтягиваются бригады. У нарядчика полные списки. Выкликают по фамилиям, выстраивают по пять в ряд, предупреждают, что шаг вправо, шаг влево считаются побегом, — и вперед, в рабочую зону.
Предстоит выкатывать на берег бревна, сброшенные зэками в реку Вымь выше по течению. Тех, кому общественно полезный труд поперек горла, — единицы. Их отлавливают в зоне и сажают за отказ в штрафной изолятор. В бригаде не сачканешь: заработок делится на всех, да и не принято как-то. Отказчиков в зоне не любят, считают придурками. Про отрицаловку слыхом не слыхивали: не было тогда такого — чего отрицать-то?
Писать записки с просьбой разрешить работать могло прийти в голову только сумасшедшему. Перейти в бригаду, где заработок повыше? Так это еще вопрос — возьмут ли. По молодости лет на погрузку шпал просился — там рублей по семьсот-восемьсот заколачивали. Не взяли. Хилый ты пока, сказали.»


Больница
Из отряда идем смотреть центральную больницу магаданского УИН. Она находится здесь же, на территории ИК-4. В аптечке нет самых необходимых лекарств. Осужденных лечить нечем. Пахнет непереносимой карболкой. Больных немного. Видимо, чтоб заключенные не залеживались, здесь какой-то гадостью моют полы. При такой вони долго не проваляешься.
Начальник больницы, усатый майор Токарский, интригующе говорит:
— Я вам сейчас одного семидесятилетнего фрукта покажу, он вам понравится. Комиссаренко фамилия.
Приходим в палату, где лежит совсем старый дед с бородой. Курит в койке.
— Здравствуйте, — говорим, — с чем лежите?
— Голова немножечко дешевит. Чуть понервничаю, и крыша отъезжает. Но мышление остается. Мне, основное, не питание нужно, а душ. Если утром душ принимаю, то какую-то форму держу, хотя бы сидеть могу. В отряде я был, а там горячая вода не подведена, и я пропал. А питание там исключительное.
— За что сидите?
— Убийство, ага. Сто третья. В девяносто пятом демона зарезал в инвалидном доме: он забирал у лежачих. И деньги, и курить отбирал. Четыре года до меня свирепствовал и три года при мне. Я его уговаривал-уговаривал, а потом уговорил. Пускай люди хоть вздохнут.
— Чем же вы его уговорили?
— Я работал — готовил коробки, папки, скоросшиватели. У меня инструменты были какие хочешь. А зарезал ресторанным ножиком, чуть-чуть вострый был. Ручка сломалась, ага.
— Сколько ножевых ранений было, скажи, — вмешался начальник больницы.
— Шесть, ага. А я ему говорил: смотри! Он тоже непутевый был, карманник, на десять лет меня моложе оказался. В приговоре все написано. И администрация за меня была, и весь дом. И все равно влепили мне восьмерик по пункту «эл» — особо опасный. Раньше я слишком буйный был, ага, три раза полосатый.
— А сколько, — интересуемся, — вы всего за жизнь отсидели?
— Тридцать шесть лет.
— Первая ходка во сколько лет была?
— В двадцать с небольшим. По моей статье до четвертака давали. У меня адвокат хороший был. У него рук нет, ног нет. Он говорит, я тебе самое малое сделаю — десять лет. И сделал. А потом я убежал. Поймали, добавили два года, и я ушел далеко на уральский север, где елки пилят. А второй раз я приехал с пятнадцатой. Вот так вот. Вся жизнь прошла. Ну, собственно говоря, каждому свое, как у фюрера. Я мог и в печке сгореть в Бухенвальде, года позволяли. Но оказался чуть подальше.
— Сколько у вас судимостей?
— Сейчас восьмая.
— За что в основном?
— И государственная кража, и что-нибудь резкое — где кража, там всегда что-нибудь резкое. Вот я был в отряде. Так как я старый, братва хорошо ко мне относится. Но они же не будут мне носки стирать. А я подойти к умывальнику умыться не могу. Просить надо. И просить, и просить, и просить... От этого устаешь, от прошения. Хорошо еще у меня мыслящие клетки не умирают. Но ноги не держат.
— Чем время занимаете? Книги читаете?
— Я прочитал когда-то слишком много. А вот сейчас уже два года интереса к чтению нет. И зрение плохое. Поспал да поразмыслил сам с собой. Чего-нибудь прогнал такое, воспоминания.
— А это что за книжка?
— Это Новый Завет. Адвентисты подарили. У них крест не положено носить, они сектанты, а у нас вера христиано-православная. Я крещеный. Я им говорю: по-американски молиться не буду. Если уж и молиться, то по-русски, по-своему. Не надо шкуру менять. Меня в купель окунули, когда я родился. А они мне говорят: с тобой тяжело.
— А в Бога верите?
— Как вам сказать? Прямо не могу сказать. Знаю, что есть великий разум, а как он называется, мне это не важно.
Философу с восемью ходками мы оставили на прощание три пачки астраханской «Примы», потому что московские запасы к тому времени уже выкурили, и пошли смотреть на промышленную зону...

...ну не мыл я пол в больнице карболкой, не мыл. Нам, санитарам, ее и не выдавали. Отскребал я все доски добросовестно, и единственное очко в туалете, которым пользовались все, включая врача Людмилу Ивановну, было всегда стерильно чистым. Когда она в 60-м сменила местного эскулапа Геннадия Ивановича и совершенно спокойно проводила целый день вместе с зэками, мы удивлялись ее смелости — баба все же, а не боится.
Она, кстати, научила меня, что невыполнимых задач нет. Битый час я доказывал ей, что геологические отложения в сортире отскрести невозможно. Она произнесла, только одно слово: «Вымыть». И я вымыл.
А санитаром я стал от избытка лекарств. Ошибочно определив, что у меня туберкулез, Гена три раза в день вкалывал в мою многострадальную задницу лошадиную дозу запрещенного теперь стрептомицина, к которому прилагалось 18 таблеток специальной противотуберкулезной отравы. Людмила Ивановна быстро определила, что я здоров как бык. А чтобы компенсировать издевательство над моей печенью, держала меня в качестве больного с одновременным исполнением обязанностей санитара. Я вместе с другими больными отъедался манной кашей и белым хлебом, наслаждался тишиной и внимательным обхождением со стороны медперсонала, ну и знакомился с местной публикой. Дедушек, подобных колымскому, хватало. Но были и другие любопытные люди. Костя — сын актрисы и замминистра, побывавший аж в Америке» Художник-самоучка Володя Ляхов, набросавший мой карандашный портрет. Я не буду пересказывать их истории — важнее то, что все они независимо от количества ходок, которые и ходками тогда не называли, жили дружно и готовы были помочь друг другу, если туберкулез сильно прихватывал.


Промзона
Промзона в колонии номер четыре огромная. В недавнем прошлом она кормила и колонию, и поселок. В прежние времена за воротами зоны в очереди за железобетонными изделиями стояло по паре сотен машин. Зэки трудились в три смены денно и нощно: был спрос.
Теперь с грехом пополам выпускают два десятка фундаментных блоков в день. Из полутысячи осужденных работать на промзону ходит около сорока. Для остальных работы нет. Простаивает деревообрабатывающий цех, в котором раньше выпускали мебель, оконные рамы, двери. В механическом у полуразвалившихся станков, которым место в Политехническом музее, вяло ковыряется пара узников. Подполковник Огурцов, замначальника по производству, говорит, показывая на одного из них:
— Вы спрашивали, есть ли у нас москвичи.
Вот есть.
Подходим. Пожилой человек с усталыми светлыми глазами. Сосредоточенно измеряет штангенциркулем деталь.
— Здравствуйте, мы из Москвы.
— Митин Михаил Сергеевич.
— Москвич?
— На шоссе Энтузиастов жил, около завода «Серп и молот». С сорок восьмого года все время здесь, на Колыме.
— Когда вы последний раз были в Москве?
— В шестидесятом. Мать в живых еще застал.
— Как сюда попали?
— Кража государственная, два ящика вина. По десять лет нам дали. Половину срока отсидел. Сталин когда умер, амнистия была, пять лет мне скинули. Здесь так и остался жить.
— А сейчас за что?
— Сто восьмая, вторая часть. Приютилась у меня одна женщина. Не старая, тридцать семь лет. Без выпивки не могла. Я пошел, последние сто тысяч с книжки снял. Выпили. Так получилось, что поссорились. Я с кухни нож взял и ее несколько раз тыкнул. И ушел. А когда пришел, ничего не помню. Говорю, кто тебя? Она молчит. Я говорю, ну, ложися спать. И тоже лег. А утром ее тронул — она мертвая. Пьяная была, а то бы от соседки позвонила в «скорую», и я бы здесь не сидел. Десять с половиной лет был на свободе, думал, уж не сяду. В шестьдесят девять уже тяжело.
— В этой колонии в первый раз?
— Второй.
— Что здесь изменилось?
— Плохо, что рабочая зона встала. Работа не всем есть. Когда работаешь — и время идет быстрее, и отовариваешься. А так денег где взять? В магазине ничего нет. Были там?
— Закрыто.
— Наверно, к вашему приезду закрыли. Зубной пасты нет, порошка стирального нет. Чай как земля, не заваривается. «Лондонский» называется. Кабачки консервированные, которые есть нельзя... А что в Москве про амнистию слышно?
— Пока проект в Думе лежит.
Идем по глубокой рыжей пыли на другой конец промзоны мимо куч искореженного металла и строительного мусора. Как после бомбежки.
— Вот цех на металлолом разобрали, — поясняет зам по производству, — все какие-то деньги. Тушенки на зиму купим. Я по своим каналам возьму на тридцать процентов дешевле.
Приходим к довольно большому парнику, похожему на землянку с застекленной крышей. Внутри жарко и влажно. Голый по пояс человек со впалой, покрытой расплывшимися бледными татуировками грудью старательно обирает с огурцов засохшие листья.
Здороваемся:
— Что, только огурцы растут?
— Вон там помидоров немного, укроп. Плохо вызревает. Солнца мало. У нас зима девять месяцев.
— Овощи для столовой?
— Для администрации и немного в больничку. На столовую не хватает.
— За что вы здесь?
— Гуляли мы гуляли, а потом сели играть в карты, и двое поспорили. Мне пришлось их разнимать, а у одного был нож. Я его схватил за руку, иначе он того ножом ударил бы. Кричу: «Петька, брось!» А на мне вельветка была. Он меня зубами схватил за руку, вот здесь. Я руку дернул, и рукав порвался до обшлага. Тогда я нож выхватил у него и сюда вот ударил, в щеку.
— Сколько дали?
— Восемь лет.
— Осталось сколько?
— Четыре уже отсидел, нарушений у меня нет. Наверное, скоро на поселение переведут.
За парником — коптильня. Из щелей черного домика валит дым.
— Вот рыбу коптим на зиму, — показывает на черный домик с дымящимися щелями подполковник Огурцов.
— Какую?
— И селедку, и горбушу. Что достанем...

...ночь, зима, заледеневшая Вымь, штабеля леса, которые пилить и пилить. По всей промзоне костры. Мужики нанизывают порезанную пайку хлеба на ветку и поджаривают — так вкуснее. Разговариваем — перекур.
— Нет, лучше всех хохлы работают, — говорит разметчик Вася Тонкий,— Смотри штабель какой напилили — кубов семьдесят.
— Ну и что? — обижается бригадир Алексей Кузьмич, бывший председатель колхоза. — И мы столько же рванем.
— Не-е? не сможем, — тянет мой приятель Валера Шмаков, заочный любитель женского пола.
Назавтра пилим семьдесят. Тема разговоров меняется. Спорим о земле. Тот, кто думает, что зимой грунт ковыряют лопатой, ничего в жизни не видел. Основные инструменты для долбежки твердой, как сталь, почвы — кувалда и клин, к которому привязана проволока. Дело, разумеется, не в технологии мало кому знакомого производства, а в психологии этих бывших карманников, домушников, мошенников, мокрушников. Мне их байки у костра порой надоедали своим однообразием. Потом, спустя многие годы, я понял, что эти сытые люди, у которых была возможность хорошо заработать, умели и любили вкалывать. Физический труд азартен, он доставляет особое, многим непонятное удовольствие и меняет характер человека, что бы об этом ни говорили.
Многие их тех, с кем я пилил лес, сели потом по второму, третьему и четвертому разу» Но никуда не денешься — любили свою работу и вкалывали от души. И когда накрывается промзона, как на Колыме, беда не в том, что жрать будет нечего. Вынужденное безделье убивает.


Общий стол
— Может, пойдем покушаем? — предлагает майор Давиденко.
Узнав, что кормить будут тем же, чем и осужденных, мы заинтересовались. Мы пришли в столовую, когда зэки уже отобедали. Большой темный зал, пустой, вымытый. Нас приводят в комнату — очевидно, кабинет начальника столовой. В разномастных мисках (денег на посуду нет) приносят суп. Нам с Алексей Алексеичем как гостям по огромной порции. Осужденным, думаю, столько не дают. Суп как суп. Макаронные изделия ракушечного вида, картошка, на поверхности оранжевые круги жира. Такие супы обычно варят в байдарочных походах. На второе принесли овсяную кашу в алюминиевых мисках. Только не «геркулес», а из цельных зерен. Между зернами встречаются частички мясного происхождения. Зато в центре щедрый остров из неразмешанной тушенки. Полагаю, опять же специально для нас.
— Отлично кормите заключенных, — посчитали мы своим долгом сделать комплимент работникам пищеблока.
— Крутимся. Мне один говорит: начальник, я у вас тут после пересылки отъедаюсь, на этапе чуть не уморили, — скромно похвастался майор Давиденко.
И действительно, ни один осужденный в колонии про кормежку слова плохого не сказал.
Обед с избытком холестерина и восьмичасовая разница с Москвой наконец одолели нас. В глазах песок, ноги ватные, мозг временно атрофировался. Утром нам предстояло ехать на рыбалку на реку Ола. Когда мы уже садились в «уазик», чтобы ехать в Магадан, капитан Яушев, начальник оперативного отдела, показал мне четвертушку бумаги, на которой старательной зэковской рукой было выведено:
О, Господи, Отче наш, сущий на небеси!
Спаси мою душу грешную
За порядки здешние,
От этапа дальнего,
От шмона капитального,
От забора высокого,
От прокурора жестокого,
От хозяина-беса,
От пайки малого веса,
От тюремных ключников,
От стальных наручников,
От лесоповала,
От холодного подвала,
От короткой стрижки
И защити от вышки.
Во имя Отца и Сына и Святого Духа.
Аминь! (три раза)
С тем, что мы увидели на зоне, молитва явно не вязалась...

...для того чтобы отоварить в ларьке или коммерческой столовой кровные деньги, нужен был кусок рубероида, мел и умение печатными буквами написать свою фамилию. Кровельный материал прикладывали к груди, фотограф щелкал и получалось подобие современной кредитной карточки. В день получки надо было прийти в бухгалтерию и расписаться за 500-700 рублей (немалая по тем временам сумма), оставшиеся после вычетов за кормежку в столовой, которая мало чем отличалась от нынешней колымской. Минусовались также налоги и суммы на содержание тех, кто нас охранял. Потом следовал вопрос бухгалтера: «Куда переводить деньги?» Ответ, как правило, был стандартный. Практически все предпочитали пользоваться магазином, и лишь единицы считали, что съесть котлеты с макаронами в коммерческой столовой никогда не помешает.
В небольшой очереди к прилавку можно было почерпнуть немало полезных сведений о достоинствах и недостатках того или иного продукта. Основной конфликт разгорался по поводу китайской тушенки «Великая стена», которой ларек был забит под завязку.
— Не бери свиную, — советовали тому, кто уже стоял у амбразуры и ждал, пока завмаг сличит фотографию на картонке с оригиналом, — там жир один.
— А говядина сухая, — раздавалось из конца очереди, — волокна одни.
В конце концов сумка заполнялась, дама за окошком списывала затраченную сумму, и аппетитный набор вместе с владельцем следовал в барак.
Сытые люди работали хорошо, поверьте мне.


Рыбалка
На следующий день в восемь утра мы с Алексей Алексеичем стояли около управления со средством от комаров и двумя бутылками водки в рюкзаке.
Рыбалкой командовал замначальника магаданского УИН полковник Николенко Иван Иванович. Думаю, что если в двух здешних колониях еще теплится какая-то жизнь и оттуда не сбежал весь персонал, то только благодаря ему. Иван Иваныч энергичен и смекалист. Рыбалка — его детище. Он купил лицензию на десять тонн рыбы, сформировал бригаду ловцов и организовал их быт. Он же руководит распределением рыбы. Цель мероприятия — снабдить по льготным ценам свежей, соленой и копченой рыбой сотрудников и осужденных. Иначе говоря, помочь людям выжить. Это может показаться удивительным, но кормить осужденных горбушей дешевле, чем тушенкой.
Весь берег Олы усыпан крохотными палаточными городками — рыбу ловят все. Но лагерь Николенко самый комфортабельный и лучше всех оборудованный. Две большие палатки на деревянных настилах, кунг от военного «ЗИЛа» со спальными местами для VIP. У воды большой разделочный стол. Пустые бочки для новой партии рыбы. Чуть в стороне — огромный чан для варки тузлука, концентрированного раствора соли. Лодка с сетью.
Когда мы приехали к месту лова, в кузов «ЗИЛа» загружали бочки со свежезасоленной рыбой для ИК-4.
— Что, гаврики, дремлете? — обратился Иван Иваныч к ловцам. — А ну, заводи.
Бригада разошлась по местам: один — в лодку, один — удерживать конец сети на берегу, двое — принимать улов. Лодка отплыла от берега, распуская сеть, сделала петлю и причалила метрах в пятидесяти выше по течению. Сеть подвели к берегу и достали улов.
— Дрянь рыбалка, — загрустил Николенко.
Дрянь — это штук двадцать здоровенных рыбин, у половины из которых пузо раздуто от икры.
— Алексеич, — сказал Николенко фотографу Федорову, — сейчас ты у меня икру сам будешь делать, пятиминутку.
Для приготовления икры есть специальный станок. Икру освобождают от прозрачной пленки, протирая через натянутую на раму сетку. Пока Леша этим занимался, Иван Иванычу был задан вопрос.
— А можем мы запечатлеть лицо рецидивиста, который кусает бутерброд с толстым слоем икры?
— Это фиг, пусть скажут спасибо, что уху из красной рыбы зимой есть будут.
Возвращаясь в Москву (билеты на самолет достал все тот же Иван Иваныч Николенко), мы размышляли вот о чем: а кому эта амнистия нужна больше? Осужденным или их охранникам? Людям или государству? Администрации колоний крутятся на пупе, чтобы хоть как-то прокормить и одеть посаженных за решетку граждан, и не получают по четыре месяца зарплату.
А заключенным горя мало: вы нас посадили — будьте любезны, кормите. Поэтому с Колымы так редко сейчас бетут. Куда, если на воле еще хуже?! Дармовой ухой из красной рыбы точно не накормят...

.. я стою перед дверью, за которой заседает комиссия по разгрузке лагерей перед вступлением в силу нового уголовного кодекса. Время от времени дверь распахивается, и выходит очередной счастливчик.
Он уже вольный, и люди, которые его отпускали, руководствовались не сложным документом об амнистии, а поступали по наитию, освобождая зэков пачками, не обращая внимания на сроки. Я со своими тремя судимостями в их число не попал и долго потом бродил по Княжпогостской обители в обществе таких же пятнадцати неудачников. Это была уже вторая комиссия, которой я не внушил доверия. Амнистия 1957 года тоже прошелестела мимо. Тосковать пришлось недолго — наш родной третий лагпункт Устьвымьлага быстро наполнился, работа пошла своим чередом, а потом вступил в силу долгожданный кодекс, по которому срок мне скостили вдвое. Вскоре постарались избавиться от моего присутствия.
Шел 1961 год. Находясь в Сочи на отдыхе, Никита Хрущев принял вора в законе и обещал ему помочь начать новую жизнь. Газеты вовсю об этом писали. А потом, в конце шестидесятых, те же газеты по команде затараторили, что жизнь в лагерях райская. Я тогда уже работал в газете и сразу понял, чем это кончится. В стране стало голодно, и зэков отрезали от еды, ограничив посылки, переводы, сократив ассортимент в ларьках. Заодно на них напялили одинаковую одежду и запретили свободное передвижение по зоне.

Вот тогда-то и началась агония системы лагерей. И никто не может додуматься, как ее спасти. Даже сейчас, когда можно. Поэтому амнистия уже ничего не решит. Так что встречайте, граждане, зэка и решайте сами, как нам дальше жить вместе.
Журнал «Столица», 1997 год
Если вы заметили ошибку в тексте, выделите его и нажимите Ctrl+Enter
Больше по темам: Амнистия
Добавить комментарий
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
Или водите через социальные сети
Александр Федоров - Али-Баба
Опрос
На каких носителях вы чаще слушаете музыку?
Реклама
купить сигары
Афиша
Фоторепортаж с юбилея Алексея Адамова в трактире Бутырка
Гера Грач на съемках студии Ночное такси
В Калининграде 12 ноября 2016 года "Матросский концерт"
Съемки фильма-концерта "Ночное такси. Новое и лучшее" 29 августа 2016 года. Часть 3
Михаил Бурляш дал первый концерт в Москве
Лучшее за месяц
Видео шансон
«Тум-балалайка» шагает по планете…
Кеша Гомельский записал песню памяти Вячеслава Стрелковского
Михаил Бурляш выпустил новый видеоклип
Ольга Роса - Газель
Жека (Евгений Григорьев) - Венеция