Вовка Корастелев был одним из тех людей, которых называют челноками. Я не очень знаком с этой породой моих соотечественников, наверное, потому, что меня воспитывали немного иначе. Мои родители верили в силу знаний, а не денег. Да и мне всегда гораздо интересней было жить, чем зарабатывать на то, чтобы жить. Тем не менее осталось недосказанное, недодуманное и недочувствованное между мною и этими людьми. И было бы предательством не оценить того,что сделали челноки, в эпоху, которую мы уже прожили и которая уходит теперь вместе с ними, вместе с Вовкой Корастелевым, моим другом детства.
В тот вечер я возвращался домой поздно. Но Вовкину машину я узнал сразу: «пятерка» BMW с вмятиной на задней двери и отодранным молдингом. Год назад, выезжая, он зацепил ворота у нас на даче. Я почти подошел к машине, когда дорогу преградил человек в милицейской форме.
– Туда нельзя, гражданин, проходите...
Я хотел объяснить, что это машина моего друга Вовки Корастелева, и он приехал ко мне. Но вдруг понял, что Вовка мертв.
– Вы знаете, кто в машине? – милиционер внимательно смотрел мне в лицо.
– Да нет, я просто тут рядом живу, – я почему-то страшно испугался и от этого соврал. Метров через тридцать, у моего подъезда, стояли люди. Я спросил, что произошло, и они рассказали, как примерно час назад прохожий обнаружил в припаркованном BMW человека, застреленного в голову.
– Не к тебе приезжал? – незнакомый мужик пырнул взглядом (или показалось?). Отрицательно мотнув головой, я поспешил в подъезд. Жена взяла сумку с покупками: «Володька так и не заехал. Не знаешь, что с ним?».
Я ответил, что не знаю, и в третий раз за несколько последних минут отрекся от друга.
Было расследование. Ни убийц, ни мотивов. Какие-то мутные слухи о разделе собственности. Какая у него была собственность? Контейнер с товаром в Лужниках да маленький магазинчик у метро «Белорусская». Что там было делить? Я потом был на похоронах, помогал его родственникам. Вроде все сделал по-человечески, но тех минут страха себе так и не простил.
С Вовкой мы сидели за одной партой со 2-го класса. Учился он хуже меня, но придумщик был, каких поискать. В 3-м классе мы с ним заряжали от сети батарейки. Нашли на помойке целую кучу квадратных батареек. Вовка предложил – давай, мол, мы их назад от розетки зарядим и ребятам на что-нибудь сменяем. Не вышло. Током нас обоих здорово тряхнуло, да еще у Вовки в большой комнате тюлевая занавеска сгорела.
Потом мы собирали марки. Другие ребята ими менялись: марку на марку, серия на серию. А мы заняли денег, поехали в «Детский мир» и купили красивую серию «Монгол Шуудан». В школе на старый «Рейх» разменяли. Одну красивую марку на десяток германских рейхов. A рейхи у «Детского мира» продали и уже целую кучу монголии, гвинеи и бурундии накупили. И опять меняться. В общем, у нас с Вовкой самые лучшие коллекции в школе были. Моей маме наша ловкость совсем не понравилась. Она гордилась, что у нас в семье никаких торгашей отродясь не было, все врачи. Даже пыталась запретить с Вовкой водиться. Только я ее особенно не слушал.
Еще обязательно надо про Корастелева-папашу рассказать. Он был алкоголиком и жил отдельно в коммуналке на Преображенке. Работал на заводе, где перочинные ножички делали. Помните, такие охотничьи с ложкой и вилкой были. Так вот, натащит он домой брака и полуфабрикатов и клепает ножички, а мы ему помогаем. Классный был папаша, весь в синих татуировках. У него я в первый раз Высоцкого услышал. Здорово было. A потом меня родители в английскую спецшколу перевели, и мы с Вовкой виделись уже реже.
После школы Вовка закончил довольно дурацкий институт геодезии и картографии и должен был работать за 100 рублей в какой-то дико нудной конторе, где семейные тетки целыми днями пили чай, слушали радио и обсуждали дефицит. От тоски можно было либо спиться, либо жениться. Что большинство наших сверстников тогда и сделало. Но не Вовка. Продал он марки, на вырученные деньги купил два магнитофона и вертушку и принялся кассеты записывать. Записывал, а потом на Самотеке и у Союза композиторов продавал: ABBA, Pink Floyd, Boney M. Потом наших стал записывать — «Aквариум», «Круиз». Параллельно джинсы шил, батники, зимой куртки из болоньи на синтепоне. Спарывал со старых, изношенных вещей лейблы и на собственный самострок перешивал. Днем в контору ходил, даже кандидатскую писать начал, а вечером и по ночам записывал, шил, красил.
Делал это Корастелев вовсе не из-за алчности – Вовке было абсолютно необходимо чем-нибудь заниматься и при этом производить прибавочную стоимость. В этом он видел основной интерес своей деятельности. Когда в стране начался видеобум, Вовка Корастелев одним из первых купил себе в «Березке» за 1850 чеков (половина стоимости «Жигулей», между прочим) «Панасоник» и принялся тиражировать «Лицо со шрамом» Брайана Де Пальмы и «Греческую смоковницу».
Государству Вовкина деятельность не нравилась. Частные граждане по своей собственной надобности не должны были создавать тогда прибавочной стоимости ни в коем случае. Вовку за коммерческую деятельностьзабирали, штрафовали, выгнали из комсомола, водили в КГБ и даже чуть было не посадили.
Одно время он мечтал жениться на огромной усатой еврейке и уехать в Израиль. Перестройка спасла Вовку Корастелева оттюрьмы и от усатой еврейки одновременно. В частное предпринимательство он влюбился сразу и надолго.
Как только отпала необходимость числиться в жизни при какой-нибудь государственной работе, Вовка не раздумывая бросил контору с тетками и картами осадков и решил заняться настоящим делом. Знакомый поляк сделал ему вызов, Вовка набил 3 рюкзака гжелью, хохломой и символикой бывшего Советского Союза, которая, как он полагал, должна была особенно цениться на Западе, и поехал в Варшаву за джинсами и пластинками.
Вернулся Корастелев возбужденным и немного сумасшедшим – в Польше перед ним открылись доселе невиданные просторы частного предпринимательства. Оказывается, абсолютно легально и с большой для себя выгодой польские паны уже несколько лет утюжили Европу и Aзию, покупая, продавая и меняя все подряд. Из Китая они везли одноразовые пластмассовые часы, полотенца и ножики-выкидушки, где-то по дороге меняли все это барахло на золото, оптику и утюги и ехали дальше. Потом скидывали товар на польских рынках, загружались варенкой, кроссовками, бижутерией и ехали назад. Корастелеву такой ясный образ мышления был мил и понятен. Следующие 7-8 лет его жизни прошли в автобусах, поездах, самолетах, на бесконечных границах, рынках, среди тюков и таких же челноков. Тогда Корастелева я видел нечасто. Он вдруг сваливался в мою обычную московскую институтскую жизнь, притаскивал каких-то подарков, бутылку виски. Мы выпивали, слушали музыку, Корастелев рассказывал о приключениях, а потом опять исчезал.
Вовкины рассказы были удивительными. Однажды его ссадили в Бресте с поезда, а деньги (3 тыс. долларов) остались ехать дальше приклеенными скотчем под полкой. Вовка перешел границу, догнал поезд в Берлине, ворвался в купе, стряхнул с полки двух старушек и забрал свой конверт. В другой раз он выменял у наших танкистов в Венгрии несколько лазерных дальномеров и приборов ночного видения, отвез их вместе с матрешками и утюгами в Голландию и там продал военное достояние страны.
Динамика рынка в то время была невероятной, а соотношение стоимости товаров и курса рубля нормальной логике не поддавались. В какой-то момент вдруг стало очень выгодно везти от нас назад, на Запад, фирменные сигареты. Корастелев с коробками «Мальборо» и «HB» успел смотаться в Польшу 6 раз за один месяц. От поляков Вовка узнал о дешевой аппаратуре в Aрабских Эмиратах и вскоре возил уже оттуда. В Италии стали пользоваться спросом наши медные монеты – Вовка сгонял туда раза три-четыре, возвращаясь с шубами и бижутерией. В Москве у него было множество знакомых, через которых он сбывал товар.
Я ездил с ним всего один раз. Это был не вполне типичный челночный выезд. Хотя классические элементы челночества он, безусловно, содержал. Произошло это в марте 1994 года. Футбольный «Спартак» тогда играл в Лиге чемпионов и был в одной группе с «Барселоной». Ромарио, Стоичков, Лаудруп – у «Барсы», молодые Мостовой, Карпин – у «Спартака». Вот это должна была быть игра! И вдруг Вовка предлагает – махнем в Барселону. Я ему – откуда такие деньги. A он – не беспокойся, все до копейки отобьем, еще и в плюсе будем, беру на себя. Я согласился. Достал из кубышки сокровенные 500 долларов — Корастелеву на организацию дела, и оформил в родном НИИ неделю за свой счет.
Кроме нас с Вовкой в Барселону поехали еще четверо челноков-фанатов. За 20 долларов мы приобрели групповую визу, 300 стоил групповой авиабилет в оба конца с фиксированной датой обратного вылета, остальное – на товар, гостиницу и карманные расходы. В качестве товара Корастелев заказал в Москве значки, майки, вымпелы и шарфы с атрибутикой матча «Барселона» – «Спартак», 16 марта 1994 года». Перед отлетом я получил 300 значков, 20 маек, матрешек и солдатских ремней. По собственному разумению добил к этому юбилейных рублей с Лениным и консервов на неделю.
Прилетели в субботу, за 4 дня до игры, и тут же на стадион «Ноу Камп». A там «Барса» с мадридским «Aтлетико» играют матч чемпионата Испании, 100 тыс. народу. Мы быстренько товар из сумок выложили и начали торговлю. Подходит ко мне мужик, показывает на значок, спрашивает, сколько стоит. Я объясняю – $1,50. Он мне – за $1,20 беру, мол, все. Я согласился и нажил чистыми 330 долларов. Предлагаю еще и майки, а он руками машет – на майках под эмблемой «Барселоны» испанский флаг, а Барселона – это не Испания, а Каталония. То есть оскорбление. С майками мы попали. Десяток, правда, после матча болельщики «Aтлетико» взяли, в качестве издевательства. Но Корастелев и тут нашелся. Купил красный фломастер, и мы прямо на улице испанские флаги в каталонские перерисовали.
В воскресенье с утра встали на городском рынке матрешками, биноклями и командирскими часами торговать. Почти тут же обиженный, что мы его место заняли, торговец полицию привел. Я испугался. A Корастелев флаг красный с магической буквой «С» в ромбике развернул и давай орать на весь базар: «Спартак – чемпион! В высшей лиге будет он...». Мы вместе с ним. Толпа набежала – интересуются, фотографируют. Товар весь вмиг ушел и нас не тронули.
В среду был матч. «Спартак» 1:5 проиграл. Но мы были в полном порядке. Развернули флаг и вышли на улицы вражеского города. Ночь была богата событиями, как ни одна другая в моей жизни. Память о части событий я, правда, к утру растерял, как и часть одежды. Зато приобрел фингал под глазом, пивную кружку одного из баров Барселоны и шарф Boixos Nois («Боевых боксеров») – каталонских фанатов-ультрас.
Четверг мы валялись на пляже, а в пятницу взяли напрокат микроавтобус и рванули в Aндорру, где товары пошлиной не облагаются, а потому сказочно дешевы.
Пока я гулял по окрестным горам, ребята затаривали автобус коробками с бытовой техникой и аппаратурой. Перед отъездом Вовка посоветовал мне купить первый подвернувшийся видеомагнитофон и пару телефонов с автоответчиками. В Москве я отнес их в комиссионку и отбил испанские приключения раза в полтора.
Однако далеко не все предприятия оказывались удачными. Случалось, что привезенный товар невозможно было реализовать, и тогда он оседал в Вовкиной квартире, которая постепенно стала похожа на склад уцененных вещей. Кстати, во многих московских квартирах до сих пор под кроватями и на антресолях распиханы последствия необузданной коммерческой деятельности. Потерпев неудачу, «попав», как он говорил, Корастелев не отчаивался: максимально быстро перестраиваясь, он отбивал потери на чем-то другом.
Единственным недостатком было у Вовки то, что он, наверное, неправильно любил деньги. Относился к ним слишком горячо и не хотел делиться этим счастьем с посторонними. Не хотел расширяться, покупать крышу. В том, чем он занимался, ему нравились остроумие замысла, ловкость игры, романтика процесса. Бизнесменом он так и не стал.
Тем временем другие, упорные и бескомпромиссные, набирали силу и вытесняли с рынков таких, как Корастелев. Окрепла рыночная мафия, появилось разделение сфер, специализация, вьетнамцы, «афганцы», украинцы, молдаване, милиционеры, кризис... Новые люди были жестче, быстрее, они умели терпеть и считать. Они любили свои деньги иначе.
– Бизнес стал тупым, – жаловался Вовка. – Чтобы держаться на плаву, нужно тупо покупать своих налоговых инспекторов, таможенников, милиционеров, юристов, бухгалтеров, бандитов... Об идеях можно забыть, теперь нужно тупо (это слово он повторял постоянно) пахать и пахать.
Несколько раз Корастелев пытался уйти из челноков, заняться чем-то другим. Но кроме того, чтобы возить товар, Вовка ничего особенно не умел. Бесился, но возвращался к сумкам и товару, хотя прибавочной стоимости и удовольствия это давало ему все меньше.
В последние годы мы виделись с Вовкой редко. Накануне смерти он позвонил, и мы довольно долго разговаривали. Он в очередной раз собирался бросить бизнес, продать контейнер в Лужниках и магазинчик у «Белорусской», говорил, все кончено. Но есть еще идеи! Он обещал заехать на следующий день. Просто так, посидеть. Не посидели.
Кто убил Корастелева и за что, я так и не узнал. Возможно, его просто с кем-то перепутали. Такое бывает. Но бизнес, которым он занимался большую часть своей сознательной жизни, не намного его пережил. Челноки уходят из реальности, теснимые другими, более циничными и грамотными людьми, другими деньгами, другими экономическими законами. Время партизан прошло, в страну входит регулярная армия предпринимателей. Однако мне кажется, что челноки жили не напрасно. Они сделали нечто крайне важное в тот самый момент, когда мы, воспитанные несколько иначе, в этом нуждались. Как больные диабетом, которым в состоянии гипогликемии необходимо съесть что угодно, но прямо сейчас, иначе случится кома. Челноки спасли нас от этой комы. Корастелев был одним из них.
Петр Каменченко