(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: О ЖИЗНЕННОЙ ПОЗИЦИИ)
«Моя жизненная позиция простая и незатейливая: мужчина должен быть мужчиной. И это ощущение даровано мне отцом. Мои родители — врачи: папа — уролог, мама — акушер-гинеколог. Простые доктора высшей категории, не отягощенные ни учеными степенями, ни профессорскими кафедрами, ни большими зарплатами. И во времена моего детства — да, впрочем, и сейчас ничего не изменилось — таким докторам для того, чтобы заработать элементарные деньги, надо было пахать на дежурствах с утра до вечера и с вечера до утра, чем и занимался мой отец. Ради того, чтобы дети не ходили оборванцами, чтобы дома был холодильник, пианино… Врачи в основном вкалывают на полторы ставки. На одну не работают, поскольку с этой зарплатой есть в доме нечего. А на две ставки работают крайне редко, так как тогда им покушать будет просто некогда, да и дома бывать практически не получается. Однако отец работал именно на две ставки... Из детства отчетливо сохранилось в памяти: я остаюсь дома с нянькой, а потом уже и сам за братом приглядываю, а папа и мама все время работают. И мне было понятно, что трудятся они очень тяжело — видел, насколько нелегко достается неворованное благополучие. Это сегодня запросто можно послать пациента на дорогущие анализы, которые никому не нужны, выручку разделить с сотрудниками лаборатории, а навар принести домой. Но раньше же все делалось бесплатно, да и совесть присутствовала у гораздо большего количества врачей…»
(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: О ЖЕНИТЬБЕ)
«С этой женщиной, Еленой Викторовной Савшинской, мы живем в браке уже 33 года. Она тоже врач — рентгенолог. Встретились мы впервые в гостях у общей знакомой наших родителей, которая отмечала юбилей в большой квартире своих друзей. А у этих друзей была дочка Лена — очень красивая девочка, с которой я и познакомился, придя в этот дом с мамой и папой. Она была студенткой третьего курса нашего же медицинского института. На следующий день мы с ней пошли в кино, а вскоре и поженились. Не мешкая, можно сказать. (С улыбкой.) Я быстро беру крепости, не люблю рассусоливаться. Выпили, закусили, потанцевали, в кино сходили, на гитаре поиграли, песни попели, и все в порядке — пошли в загс. Видимо, пришла мне тогда пора всерьез задуматься о нормальной семейной жизни».
(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: О ВЫСТУПЛЕНИЯХ В ГОРЯЧИХ ТОЧКАХ)
«Практически каждый мальчишка рисковал получить пулю в лоб. Ну и как, мог ли я отказать им во встрече со мной, если они этого хотели? Ведь, может, завтра, к великому горю, они эту песню уже не услышат… Но я горд тем, что никогда не был в горячих точках лишь артистом. Ни один «афганец» или «чеченец» не скажет, что Розенбаум приезжал только попеть, потому что я жил вместе с ребятами их жизнью, особенно в Афганистане: в палатках, в окопах — где придется. Передвигался в колоннах — с бронетранспортерами, с танками, летал самолетами, вертушками. А вокруг стреляли, гранаты мимо летали. Бывало, даешь концерт, вдруг рядом пара снарядов разрывается. Все сидят, слушают, будто ничего не произошло. Ну и я пою дальше. Это война, и иначе там быть не может».
(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: О СТРАХЕ)
«Не верьте никому, кто говорит, что ничего не боится. Чушь! Страх — это инстинкт, он неизбежно присущ человеку, я вам как доктор заявляю. А умение преодолевать его называется смелостью. Но есть еще смелость безрассудная, безбашенная — это уже из категории психиатрии, когда человек совершает геройство в состоянии невменяемости, в шоке. Однако и нормальный человек даже в самые страшные моменты жизни может страх свой подавить, если, например, сосредотачивается на каком-то деле».
(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: О ПРОБЛЕМАХ С АЛКОГОЛЕМ)
«Ну да, было дело. В советское время, в стране тотального дефицита, чем люди могли отблагодарить артиста или врача? Только спиртным. Но если просто дарили — можно было и не пить, а когда после концерта зазывали в компании, то неудобно отказаться, да и не хотелось, по правде говоря… Вот тут-то и начинался керогаз. Мне кажется, все артисты через это проходили. Не знаю уж, кто как с этим справлялся, а у меня серьезные проблемы возникли. Конечно, я не превратился в законченного алкоголика, но был гулевым таким пацаном, который все время находился под кайфом. А мозги же иссушаются, когда человек постоянно живет в таком состоянии. В результате алкоголь начал сильно мешать работе. Я стал забывать на концертах слова песен, даже из «Вальса-бостона», представляете? Упала гастрольная деятельность, потому что администраторы опасались меня брать в поездки. «Да ну его, вдруг опять запьет», — говорили. Нет, в запои я никогда в жизни не уходил, но выпивал каждый день — здоровье-то было ломовое. Приезжал в город, меня встречали люди, с которыми мы начинали гулеванить, и после моего отъезда некоторым из них приходилось ложиться в больницу, а я преспокойненько ехал в другой город, где происходило то же самое... Но так не могло продолжаться до бесконечности. Наконец, организм не выдержал таких сумасшедших перегрузок, и во время моего пребывания в Австралии, в Сиднее, прямо в гостиничном номере у меня остановилось сердце. Да-да, произошла пресловутая клиническая смерть, которая длилась семь минут. Придя в себя, понял одно: это — знак Господа, который таким образом сказал мне: «Прекращай!» И пришло осознание: я же хочу успеть еще что-то сделать на этой земле — сберечь свою семью, поднять на ноги дочку, дождаться внуков, песни новые написать, в конце концов… А значит, с питьем надо завязывать».
(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: ЗАЧЕМ ПОБРИЛ ГОЛОВУ)
«Полагаю, что именно я стал законодателем этой моды, поскольку до меня в нашей стране никто этого не делал. А я, помнится, когда в 88-м году первый раз приехал с гастролями в Америку, насмотрелся там на черных баскетболистов — все, как один, бритые. И мне этот их вид жутко понравился. Оглядел я свою голову в зеркало — ни то ни се: здесь лысина, а здесь волосы растут… И решил побриться. Сразу после этого поехал на гастроли в Тбилиси и, помню, очень эффектно шел по проспекту Шота Руставели — вокруг все черноволосые головы, а среди них один мой белый бритый череп. Колоссальное было ощущение, совершенно убойное».
(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: ПРАВДА ЛИ, ЧТО ЕГО ТВОРЧЕСТВО НАЧАЛОСЬ С БЛАТНЫХ ПЕСЕН)
«Ничего подобного. Я что — сын уголовника? Ну какое может быть блатное творчество у подростка из интеллигентной семьи? Чем занята голова нормальных мальчиков в детстве, куда уносит их полет фантазии? К девочкам и к подвигам. Где пацаны хотят проявить свою мужественность, которой у них еще нет? В любви и в военных действиях. Отсюда и мальчишечьи игры в войну. И в творчестве то же самое — любой паренек, если сочиняет что-то, будет писать о любви и о войне. Вот и во всех моих первых песнях только эти темы и муссируются. А одесский, так называемый блатной, репертуар появился в виде иллюстраций к капустникам, которые мы начали делать в институте».
(АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ: ЧТО СПОДВИГЛО ЕГО УЙТИ ИЗ МЕДИЦИНЫ НА ЭСТРАДУ)
«Много лет медицина была для меня главным делом жизни, а песенное творчество — так, хобби в свободное от работы время. Однако увлечение захватывало все больше, да и времени с учетом учащающихся самодеятельных концертов начало отнимать немерено. Наконец, мне стало очевидно, что сидеть одновременно на двух стульях, то есть совмещать два рода деятельности, будучи одновременно и врачом, и артистом, — невозможно, пришла пора выбора. Почему победила эстрада? Не знаю. Но уж точно не из-за жажды славы. Наверное, просто сложилось четкое внутреннее ощущение: мне есть что сказать своими песнями, и появилась потребность общаться с людьми именно посредством песен. И я устроился в Ленконцерт, где, кстати, в течение многих лет работал за мизерную зарплату в качестве безымянного автора-исполнителя».
(«Семь дней», 14.09.09)